Они задыхались.

Следя за набережной в узкое окошко, загадочный часовой с завистью поглядывал на мутные воды Москва-реки. Товарищ же его, лежа на животе, упрямо смотрел на прохожих, на подававших снизу знаки ребят.

— Жгет? — не выдержал, наконец, равнодушия товарища первый, — слышь, а?

— Жгет! — подтвердил тот.

— Искупаться бы всей оравой!

— Да, ничего б!

Он зевнул, перевернулся на спину и перестал переглядываться с нижними. Другой сердито оторвался от бойницкого окошечка:

— Ты что ж?

— Все равно зря.

— Почему зря?

— Не выйдет ничего.

Второй присмотрелся к равнодушному товарищу с любопытством;

— Это почему ж?

— Народ кругом.

— Как же? Бросить все?

— Зачем же, раз постановление было. Только это ночью надо. Столько много народу! Как крысы в амбаре. И чего шляются…

Снизу резко донесся предостерегающий свист. Мальчишка прижался к окну. Лежавший оглядел переулок и приложил было пальцы к губам, забрав в легкие воздух для ответного свиста, но тотчас же опустил их и лег на траву. Стоявший у окна огрызнулся.

— Смотри, Пыляй. Отдерет тебя Коська…

Пыляй лениво приподнялся и снова лег. Запах пыльной травы, каким-то чудом выросшей здесь на камнях, щекотал ему нос. Он чихал, сотрясаясь всем своим телом, и снова ложился лицом на траву. С этим запахом пыли и зелени вставали перед ним смутные воспоминания: точно в деревне, у пыльной дороги, под телегой вместо полога. Отец где-то косит; рядом хрустит подорожником стреноженная лошадь. Солнце печет; в знойном воздухе каждый взмах косы кажется ветерком и в тени худой телеги прохладно, как в лесу.

— Пыляй, стерва, слышишь?

Он прослушал условный свист и встрепенулся. Но с Москворецкой мчался автомобиль, и снова вопросительный свист снизу остался без ответа.

Дежуривший у каменного окошечка отвернулся со вздохом.