Пыляй вздрогнул.

— За что?

— За воровство, мало ли за что. За что вшей бьют? На них тоже вины нет.

Пыляй опрокинулся на спину, слабея от зноя и странного холодка в сердце, напоминавшего предсмертную слабость и тревогу.

— За это бы спалить их самих всех…

Гнев растопил холод тревоги, и он добавил уже с теплотой:

— То люди, Ванюшка, а я про птицу говорил, Людям может и так, а птице я не мешаю. Птица меня не тронет. И пусти меня в лес, чтобы волков и медведей было полно, а я не боюсь. От медведя лучше всего мертвым притвориться, а от волка, хоть на дерево залезть.

— Врешь ты все. Гляди лучше, ну?

Пыляй посмотрел вниз, покачал головой и раздраженный беспрерывно беспокоящими снизу свистками, сел на корточки.

— Говорю, что ничего не выйдет!

— Ты бы с Коськой поговорил!

— И поговорю…

— Посмотрим.

Они отвернулись друг от друга. Пыляй подумал и снова лег, вытягиваясь удобнее и покойнее. Поток пешеходов дал им возможность ослабить внимание. Ребята внизу сбились в кучу и совещались о чем-то, Ванюшка потянулся, разворотил на шее ворох тряпья, открывая грудь слабому ветру, и заметил с досадой:

— Эх, какой прошел…

Пыляй взглянул на него. Тот ответил зло:

— Трех пропустили! Один жирненький, как буржуй. Вот — маленький, а уж с пузом.

Пыляй потянулся, схватил по пучку просвирника в пальцы и выдрал его с корнями:

— Ах, в деревне хорошо, Ванюшка!

— Ты деревенское житье помнишь?

— Должно, что помню, коли говорю. Скушно мне тут.

— Каином не баловался?

— Нет. От него нос гниет.

— Врут, чай!

Они помолчали.

— Есть которые без него жить не могут. Коська — он нюхает. А я не привык. Пробовал. И водку глушил. Зря все это: пожрать бы хорошенько да спать. Ничего не надо. Душу бы отдал.